#совесть
«Такой Иуда — в каждом из нас, когда мы остановились и не можем бежать за тем, кто наш Идеал, наша жизнь, смысл нашей жизни.
Вот эта связь зрителя с положением Иуды и дала название этой картине «Совесть»».
Николай ГЕ, русский художник
/Из письма А.С.Рождествену/
__________________________________
Сегодня день памяти великого русского художника Николая Николаевича Ге (27.02.1831-13.06.1894). Делюсь с вами не только его сильнейшей по восприятию картиной из «Страстного цикла» на евангельские сюжеты, но и фрагментами из воспоминаний о нем дочери Льва Толстого, Татьяны.
Толстой и Ге дружили. Встреча с великим писателем повлияла и на судьбу и на творчество художника. #Николай_Ге стал фактически ранним «толстовцем»: в своем маленьком хозяйстве на хуторе стремился делать всё собственными руками, придерживался вегетарианства. Долгое время художник размышлял над тем, как отказаться от принадлежащего ему имущества, сделал это — на несколько лет раньше Толстого.
И, конечно же, художник напишет знаменитый портрет своего гениального друга.
Ге сблизился с Толстым до такой степени, что #Толстой в шутку мог сказать: «Если меня нет в комнате, то Н.Н. может вам ответить; он скажет то-же, что я».
По словам Толстого Николай Николаевич «был удивительный, чистый, нежный, гениальный, старый ребенок, весь по края полный любовью ко всем и ко всему, как те дети, подобно которым нам надо быть, чтобы вступить в царство небесное. Детская была у него и досада, и обида на людей, не любивших его и его дело. А его дело было всегда не его, а божие, и детская благодарность и радость тем, кто ценили его и его дело.
Он, которому должен был поклоняться весь христианский мир, был вполне счастлив и сиял, если труды его оценивались гимназистом и курсисткой. Как много было людей, которые прямо не верили ему только потому, что он был слишком ясен, прост и любовен со всеми…»
*
Кстати, Николаю Николаевичу Ге принадлежит одна из моих любимых цитат о живописи:
«Картина — не слово!
Она дает одну минуту, и в этой минуте должно быть все. Взглянул — и все!
Как Ромео на Джульетту — и обратно. А нет этого — нет картины»!
Есть такое же ощущение и от его картины «Совесть» (1891) (первоначальные названия — «Иуда», «Предатель»).
О содержании этой картины сам художник рассказывал так:
«Иуда идет следом за толпой, уводящей Христа, но толпа идет скоро; ученики — Иоанн и Петр — бегут следом, а на большом расстоянии от них идет медленно #Иуда: и побежать не может, и бросить не может.
Душа его разрывается.
Он вдруг понял всю гнусность своего поступка и ужаснулся перед ним.
Что делать? Куда идти? Вперед нельзя, назад — некуда».
Или вот еще, важные слова — из письма Ге своему приятелю П.И.Бирюкову в конце января 1891 года:
«Иуда мне представляется предателем, первообразом предательства при прогрессе, часто при совершенствовании, а оно есть у всякого желающего быть человеком. Старые низшие потребности, плотские, делают бунт и восстают на человека, и вот он по слабости уступает — вот и предательство…»
«Эта картина подверглась таким же восхвалениям и нападкам. Некоторое время в печати шла оживленная полемика по ее поводу. Вот как описывает в одной газете впечатление, произведенное на него этой картиной, один из ее сторонников:
«Он один, совершенно один среди этого мира. Адские муки, поднявшиеся в душе Иуды, доводят его до оцепенения. Смотря вслед за грубою и жестокою толпою иудеев и воинов, ведших Иисуса и уже почти скрывшихся из вида, Иуда размышляет, что теперь ему делать? И вот этот-то интересный момент Ге и изобразил на своей картине.
Фигура Иуды, закутанного в плащ, производит на внимательного зрителя глубокое впечатление: художник с поразительным искусством выразил в этой фигуре угнетенное душевное состояние предателя. Смотря на эту фигуру, ясно представляешь себе те адские муки, которые переживал Иуда в момент пробуждения совести…»
//Из воспоминаний о художнике Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой//
*
Смерть художника произвела на его друга, Льва Николаевича Толстого, колоссальное впечатление. Он пишет Третьякову в июне 1894:
«Павел Михайлович, вот пять дней уже прошло с тех пор, как я узнал о смерти Ге, и не могу опомниться.
В этом человеке соединялись для меня два существа, три даже:
1) один из милейших, чистейших и прекраснейших людей, которых я знал,
2) друг, нежно любящий и нежно любимый не только мной, но и всей моей семьей от старых до малых и
3) один из самых великих художников, не говорю России, но всего мира. Вот об этом-то третьем значении Ге мне и хотелось сообщить Вам свои мысли.
Пожалуйста, не думайте, чтобы дружба моя ослепляла меня: во-первых, я настолько стар и опытен, чтобы уметь различить чувства от оценки, а во-вторых, мне незачем из дружбы приписывать ему такое большое значение в искусстве: мне было бы достаточно восхвалять его как человека, что я и делаю и что гораздо важнее.
По тому же представлению, которое я имею об искусстве, Ге между всеми современными художниками, и русскими и иностранными, которых я знаю, все равно, что Монблан перед муравьиными кочками. Боюсь, что это сравнение покажется Вам странным и неверным, но если Вы станете на мою точку зрения, то согласитесь со мной.
В искусстве, кроме искренности, то есть того, чтобы художник не притворялся, что он любит то, чего не любит, и верит в то, во что не верит, — как притворяются многие теперь будто бы религиозные живописцы, — кроме этой черты, которая у Ге была в высшей степени, — в искусстве есть две стороны: форма — техника, и содержание — мысль.
Форма — техника выработана в наше время до большого совершенства. И мастеров по технике в последнее время, когда обучение стало более доступно массам, явилось огромное количество, и со временем явится еще больше. Но людей, обладающих содержанием, то есть художественной мыслью, то есть новым освещением важных вопросов жизни, таких людей, по мере усиления техники, которой удовлетворяются мало развитые любители, становилось все меньше и меньше, и в последнее время стало так мало, что все, не только наши выставки, но и заграничные Салоны наполнены или картинами, бьющими на внешние эффекты, или пейзажи, портреты, бессмысленные жанры и выдуманные исторические или религиозные картины, как Уде, или Беро, или наш Васнецов. Искренних сердцем, содержательных картин нет. У Ге же главная сила — в искренности, значительном и самом ясном, доступном для всех содержании.
…Пишу Вам это мое мнение затем, чтобы посоветовать приобрести все, что осталось от Ге, так, чтобы Ваша, то есть национальная русская галерея не лишилась произведений самого своего лучшего живописца с тех пор, как существует русская живопись.
Любящий вас Лев Толстой».
<1894>
Согласитесь, актуальные слова о силе настоящего искусства.
#дружба_великих #Лев_Толстой #русская_живопись #евангельский_сюжет #Третьяковка #сила_искусства #история_картины
«Такой Иуда — в каждом из нас, когда мы остановились и не можем бежать за тем, кто наш Идеал, наша жизнь, смысл нашей жизни.
Вот эта связь зрителя с положением Иуды и дала название этой картине «Совесть»».
Николай ГЕ, русский художник
/Из письма А.С.Рождествену/
__________________________________
Сегодня день памяти великого русского художника Николая Николаевича Ге (27.02.1831-13.06.1894). Делюсь с вами не только его сильнейшей по восприятию картиной из «Страстного цикла» на евангельские сюжеты, но и фрагментами из воспоминаний о нем дочери Льва Толстого, Татьяны.
Толстой и Ге дружили. Встреча с великим писателем повлияла и на судьбу и на творчество художника. #Николай_Ге стал фактически ранним «толстовцем»: в своем маленьком хозяйстве на хуторе стремился делать всё собственными руками, придерживался вегетарианства. Долгое время художник размышлял над тем, как отказаться от принадлежащего ему имущества, сделал это — на несколько лет раньше Толстого.
И, конечно же, художник напишет знаменитый портрет своего гениального друга.
Ге сблизился с Толстым до такой степени, что #Толстой в шутку мог сказать: «Если меня нет в комнате, то Н.Н. может вам ответить; он скажет то-же, что я».
По словам Толстого Николай Николаевич «был удивительный, чистый, нежный, гениальный, старый ребенок, весь по края полный любовью ко всем и ко всему, как те дети, подобно которым нам надо быть, чтобы вступить в царство небесное. Детская была у него и досада, и обида на людей, не любивших его и его дело. А его дело было всегда не его, а божие, и детская благодарность и радость тем, кто ценили его и его дело.
Он, которому должен был поклоняться весь христианский мир, был вполне счастлив и сиял, если труды его оценивались гимназистом и курсисткой. Как много было людей, которые прямо не верили ему только потому, что он был слишком ясен, прост и любовен со всеми…»
*
Кстати, Николаю Николаевичу Ге принадлежит одна из моих любимых цитат о живописи:
«Картина — не слово!
Она дает одну минуту, и в этой минуте должно быть все. Взглянул — и все!
Как Ромео на Джульетту — и обратно. А нет этого — нет картины»!
Есть такое же ощущение и от его картины «Совесть» (1891) (первоначальные названия — «Иуда», «Предатель»).
О содержании этой картины сам художник рассказывал так:
«Иуда идет следом за толпой, уводящей Христа, но толпа идет скоро; ученики — Иоанн и Петр — бегут следом, а на большом расстоянии от них идет медленно #Иуда: и побежать не может, и бросить не может.
Душа его разрывается.
Он вдруг понял всю гнусность своего поступка и ужаснулся перед ним.
Что делать? Куда идти? Вперед нельзя, назад — некуда».
Или вот еще, важные слова — из письма Ге своему приятелю П.И.Бирюкову в конце января 1891 года:
«Иуда мне представляется предателем, первообразом предательства при прогрессе, часто при совершенствовании, а оно есть у всякого желающего быть человеком. Старые низшие потребности, плотские, делают бунт и восстают на человека, и вот он по слабости уступает — вот и предательство…»
«Эта картина подверглась таким же восхвалениям и нападкам. Некоторое время в печати шла оживленная полемика по ее поводу. Вот как описывает в одной газете впечатление, произведенное на него этой картиной, один из ее сторонников:
«Он один, совершенно один среди этого мира. Адские муки, поднявшиеся в душе Иуды, доводят его до оцепенения. Смотря вслед за грубою и жестокою толпою иудеев и воинов, ведших Иисуса и уже почти скрывшихся из вида, Иуда размышляет, что теперь ему делать? И вот этот-то интересный момент Ге и изобразил на своей картине.
Фигура Иуды, закутанного в плащ, производит на внимательного зрителя глубокое впечатление: художник с поразительным искусством выразил в этой фигуре угнетенное душевное состояние предателя. Смотря на эту фигуру, ясно представляешь себе те адские муки, которые переживал Иуда в момент пробуждения совести…»
//Из воспоминаний о художнике Татьяны Львовны Сухотиной-Толстой//
*
Смерть художника произвела на его друга, Льва Николаевича Толстого, колоссальное впечатление. Он пишет Третьякову в июне 1894:
«Павел Михайлович, вот пять дней уже прошло с тех пор, как я узнал о смерти Ге, и не могу опомниться.
В этом человеке соединялись для меня два существа, три даже:
1) один из милейших, чистейших и прекраснейших людей, которых я знал,
2) друг, нежно любящий и нежно любимый не только мной, но и всей моей семьей от старых до малых и
3) один из самых великих художников, не говорю России, но всего мира. Вот об этом-то третьем значении Ге мне и хотелось сообщить Вам свои мысли.
Пожалуйста, не думайте, чтобы дружба моя ослепляла меня: во-первых, я настолько стар и опытен, чтобы уметь различить чувства от оценки, а во-вторых, мне незачем из дружбы приписывать ему такое большое значение в искусстве: мне было бы достаточно восхвалять его как человека, что я и делаю и что гораздо важнее.
По тому же представлению, которое я имею об искусстве, Ге между всеми современными художниками, и русскими и иностранными, которых я знаю, все равно, что Монблан перед муравьиными кочками. Боюсь, что это сравнение покажется Вам странным и неверным, но если Вы станете на мою точку зрения, то согласитесь со мной.
В искусстве, кроме искренности, то есть того, чтобы художник не притворялся, что он любит то, чего не любит, и верит в то, во что не верит, — как притворяются многие теперь будто бы религиозные живописцы, — кроме этой черты, которая у Ге была в высшей степени, — в искусстве есть две стороны: форма — техника, и содержание — мысль.
Форма — техника выработана в наше время до большого совершенства. И мастеров по технике в последнее время, когда обучение стало более доступно массам, явилось огромное количество, и со временем явится еще больше. Но людей, обладающих содержанием, то есть художественной мыслью, то есть новым освещением важных вопросов жизни, таких людей, по мере усиления техники, которой удовлетворяются мало развитые любители, становилось все меньше и меньше, и в последнее время стало так мало, что все, не только наши выставки, но и заграничные Салоны наполнены или картинами, бьющими на внешние эффекты, или пейзажи, портреты, бессмысленные жанры и выдуманные исторические или религиозные картины, как Уде, или Беро, или наш Васнецов. Искренних сердцем, содержательных картин нет. У Ге же главная сила — в искренности, значительном и самом ясном, доступном для всех содержании.
…Пишу Вам это мое мнение затем, чтобы посоветовать приобрести все, что осталось от Ге, так, чтобы Ваша, то есть национальная русская галерея не лишилась произведений самого своего лучшего живописца с тех пор, как существует русская живопись.
Любящий вас Лев Толстой».
<1894>
Согласитесь, актуальные слова о силе настоящего искусства.
#дружба_великих #Лев_Толстой #русская_живопись #евангельский_сюжет #Третьяковка #сила_искусства #история_картины
Комментарии
Отправить комментарий
сообщите свое мнение о прочитанном материале